Экклезиология в зеркале Всеправославного Собора

Артемий Сафьян — аспирант философского факультета МГУ им. Ломоносова. Специалист в области истории зарубежной философии, патристики и религиозной философии.

***

В девятом члене Символа Веры мы исповедуем: «Верую … во единую, Святую, Соборную и Апостольскую Церковь». Таким образом, в базовом вероучительном документе единство Церкви является одним из основных постулатов христианства. Другое дело, что его трактовка на Востоке в разные эпохи была различна.

В православном понимании единство Церкви предполагает два уровня: единство в Крещении, Евхаристии, вере, с одной стороны, и в видимой институциональной, земной части, с другой. Евхаристия всегда была источником Церкви. Как писал о. Александр Шмеман: «”Собраться в церковь” (1 Кор. 11: 18), в понятиях раннего христианства, значит составить такое собрание, цель которого — выявить, осуществить Церковь» [1].

Это осуществление апостол Павел описывает следующим образом: «Чаша благословения, которую благословляем, не есть ли приобщение крови Христовой? Хлеб, который преломляем, не есть ли приобщение тела Христова? Один хлеб, и мы многие одно тело; ибо все причащаемся от одного хлеба» (1 Кор. 10: 16—17). Евхаристия — это то, что делает собрание верующих Церковью, многих — одним Телом Христовым. В другом месте этого же послания Павел упрекает коринфян в том, что они «собираются так, что это не значит вкушать вечерю Господню» (1 Кор. 11: 20). Евхаристический характер собрания ранних христиан выражался и в определенном устройстве Церкви, о котором мы можем судить на основании дошедших до нас текстов Игнатия Богоносца: епископа, являвшегося живым «образом Христа», окружали пресвитеры и диаконы. Роль епископа здесь становилась ключевой: «В епископе собранные воедино «многие» становились «одним» — возвращаемые Богу, искупленные от дьявола Тем, Кто возложил их на свои рамена. Поэтому руками епископа бытие всей общины приносилось во Христе в жертву Богу, что составляло кульминационный момент единства Церкви» [2].

Однако с выходом христианства из подполья после Миланского эдикта 313 года ситуация качественно изменилась. За короткое оно стало доминирующей религией греко-римского мира, и это не могло не сказаться на церковном самосознании. Для зримого осуществления единства Церкви, теперь включающей в себя миллионы верующих самых разных этносов и культур, ее более тщательное и систематическое богословское осмысление. В эпоху Вселенских Соборов наметилось несколько основных направлений мысли относительно природы и устройства Вселенской Церкви.

Западная точка зрения на папский примат окончательно оформилась в V веке усилиями свт. Льва Великого (390—461), известного на Востоке как автора первой редакции знаменитого Халкидонского Ороса. Его авторитет как на Западе, так и на Востоке был непререкаем. Свт. Лев исходил из тезиса, согласно которому служение апостола Петра как главы и основания Церкви Христовой (Мф. 16: 18—19) передается каждому епископу через таинство рукоположения, но в виду того, что кафедра Петра (cathedra Petri) находится в Риме, то именно римский епископ обладает определенным первенством и особыми полномочиями. Лев мыслит Церковь как Тело Христов (Corpus Christi), но в этом смысле она представляет собой «не только сакраментальное или духовное тело, но также и органичное, конкретное и земное общество» [3]. Следовательно, Христос является главой Церкви в Евхаристическом священнодействии, тогда как Папа возглавляет ее зримую земную часть. Впоследствии такая точка зрения окончательно оформилась в католическую экклезиологическую доктрину.

Надо отметить, что Восток долгое время оставлял подобный ход мысли римских богословов без внимания. Более того, восточные Отцы (такие как св. Максим Исповедник) зачастую прибегали к авторитету Рима в целях сохранения чистоты вероучения. А император Юстиниан I и константинопольский патриарх свт. Мина приняли исповедание Папы Гормисды, в котором, в частности, провозглашается следующее положение: «в апостольском седалище всегда сохранялась непорочной кафолическая вера». Здесь же объявлялось, что несогласие с позицией римского епископа означает автоматическое отлучение.

Однако, в целом экклезиологическая модель на христианском Востоке была несколько иной. Несмотря на то, что здесь отсутствовала какая-либо разработанная система, большинство богословов склонялось к идее Пентархии, т. е. к единству и первенству пяти древнейших патриархатов: Рима, Константинополя, Александрии, Антиохии и Иерусалима. При этом римская кафедра в рамках этих пяти Церквей обладала определенными преимуществами.

Чрезвычайно ярко эту идею сформулировал антиохийский патриарх Петр, знаменитый адресат письма Михаила Керулария, в котором он разъясняет причины произошедший в 1054 г. Схизмы. В послании венецианскому патриарху Доминику он пишет: «Внемли же тому, что я скажу Тебе. Человеческим телом правит одна голова. В теле же много частей, но все они управляются пятью чувствами. Эти чувства: зрение, обоняние, слух, вкус и осязание. Также Тело Христово, его паства, Церковь, состоит из разных членов и управляется пятью чувствами, которые именуются великими престолами, и правит всем одна голова — Христос. Как не может быть чувства, превосходящего пять чувств, так не может быть Патриарха выше пяти патриархов. Так, этими пятью престолами, которые суть чувства в Теле Христовом, все части, то есть все страны, народы и местные епископства, управляемы и ведомы по Божьему пути. Как в единой главе, Христе Истинном Господе Нашем, они также собраны вместе и управляемы единой Православной верой» [4].

С другой стороны, Константинопольская Церковь неоднократно претендовала и обосновывала свое собственное первенство. Это, в частности, отражено в 28-м каноне IV Вселенского Собора (Халкидонского): здесь отмечается, что «престолу Ветхого Рима Отцы прилично давали преимущества: поелику то был царствующий град. Следуя тому же побуждению и сто пятьдесят Боголюбезнейших Епископов, предоставили равные преимущества престолу Нового Рима, праведно рассудив, что град, получивший честь быть градом Царя и Синклита, и имеющий равные преимущества с ветхим царственным Римом, и в церковных делах будет подобно тому, и будет второй по нем».

Из этого текста видно, что в отличие от Рима Константинополь трактовал первенство скорее политически: первенствует та кафедра, которая расположена в императорской столице. Если Католическая церковь, начиная со свт. Льва Великого, разработала систему экклесиологии, основывающуюся на идее сакраментального преемства Папой служения апостола Петра, то Православная так и не пришла к какому-то определенному выводу.

Долгое время по умолчанию главенствующую роль играл Константинополь, как столица империи, затем ее попыталась взять на себя Москва. Однако создается впечатление, что в основе экклезиологии здесь, так или иначе, лежат политические аргументы: первенствует та Церковь, кафедра которой расположена в столице ведущей христианской державы. Мы, безусловно, не имеем в виду, что православное понимание Церкви лежит в политике, а не в Евхаристии и богословии. Однако такой важнейший вопрос, как первенство, и связанная с ним проблема выражения церковной универсальности, долгое время решалась в рамках политического дискурса.

Крушение православных государств Восточной Европы в XX веке во многом означало и упадок сознания универсальности Церкви, гармоничное соотношение местного и вселенского уровней, которое все же существовало на протяжении веков, постепенно теряется. Сообщество Поместных Церквей на данный момент представляет скорей конфедерацию, разграниченную, прежде всего, по национальному признаку. В условиях фактического отсутствия разработанной экклезиологии церковная идентичность подменяется различными историософскими схемами.

Таким образом, конфликты, происходящие вокруг готовящегося Святого и Великого Собора Православной Церкви, в каком-то смысле предсказуемы и логичны. Он попросту высветил то, насколько различны представления о природе и устройстве Церкви у разных ее представителей. Под православной экклезиологией в действительности можно подразумевать целый ряд различных концепций и идей, безусловно интересных, но зачастую противоречащих друг другу. Это означает, что богословие постепенно перестает быть определяющим мотивом тех или иных церковных решений. Оно замыкается в академическом мире, превращаясь в чисто интеллектуальную дисциплину.

Я надеюсь на то, что Всеправославный Собор сможет положить начало выстраивания новой церковной модели; без впадения в различные крайности он попытается преодолеть господствующий в последние десятилетия национализм всех мастей, столь губительный для чад Православной Церкви. Не стоит строить утопий и предполагать, что Собор за несколько дней приведет к решению огромного количества проблем, существующих в православном мире. Его главная задача, по моему мнению, положить начало диалога и живой богословской дискуссии по важным вопросам церковного бытия. Это возможно и необходимо.


Примечания:

[1] Литургическое богословие о. Александра Шмемана. Санкт-Петербург. 2006. С. 210.

[2] Митр. Иоанн Зизиулас. Бытие как общения. Москва. 2006. С. 154.

[3] Ullmann W. The Growth of Papal Government in the Middle Ages: A Study of the Ideological Relation of Clerical to lay Power. London. 1955. P. 3.

[4] Цит. по Брюн С. П. Ромеи и франки в Антиохии, Сирии и Киликии XI и XIII вв.: к истории соприкосновения латинских и византийских христиан на рубежах востока. Москва. 2015. С. 12.

 

Наверх ↑