Всеправославный Собор: неочевидная очевидность


Вильям Шмидт

Новые вызовы, связанные с формированием пространства глобальной культуры, задают контекст не только межрелигиозного диалога. Если обратиться к прошлому, можно увидеть, что связанные с трансформацией миропорядка процессы сопровождались высокой активностью представителей религиозной системы: так было накануне Первой Мировой войны — в 1893 г. в Чикаго прошел Всемирный парламент религий, шло становление «Всемирного Совета Церквей» (учрежден в 1948 г.); так было и во время Второй Мировой — достаточно напомнить о масштабе Поместного собора Русской православной церкви 1945 г. с  принятым на нем 7 февраля обращением к народам всего мира, вполне сравнимого с готовящимся ныне Всеправославным Собором.

Обращу внимание на специфику момента подготовки и проведения собора православной ойкумены — он будет проходить в период острейшего «кризиса» ООН; сам же кризис является констатацией факта напряженности большой силы на глобальном уровне — в системе международных отношений, трансформация которой должна пройти с наименьшими потерями ресурсов на региональных и локальных уровнях.

О чем идет речь?

Прежде всего, о том, что мир в XX в., особенно в его второй половине, активно экспериментировал с моделями бытия — концепциями понимания, конструирования человека и его мира, от предельной индивидуализации-партикуляризации до нивелирования, включая набор ценностей и смыслов его жизни, — мир произвел свою де-онтологизацию. Человечество (прежде всего западно-европейский мир) получило не только инструменты конструирования разного типа «миров» с разными основаниями, но и опыт, от которого теперь невозможно отказаться.

Мир изменился до неузнаваемости именно в части своей открытости, потенциальных возможностей; и эти потенции теперь уже не соблазняют, смущают, но сильно пугают. Мир знает себя как целое, как единство, мир и каждый в нем жаждет этой целостности, жаждет единства, но как его достичь, как этим обладать — сложнейший вопрос, поскольку на кону не просто пустая, безжизненная модель и принцип организации системы, с одной стороны, а с другой — незыблемость процесса жизни — того, что явлено в мире как уклад, способ жизнедеятельности человека (народа и народов). Перед нами, Миром, открывается выбор — выбор алгебры/бухгалтерии для жизни — или Мир есть целое, единица, и тогда в нем всё — часть от целого, или Мир — это совокупность, набор не только известных акторов, но всё новых и новых, ежедневно и ежеминутно появляющихся акторов, интересы которых должны всякий раз учитываться заново, а система реконфигурироваться, чтобы оставаться в состоянии баланса и непротиворечивости, чтобы оставаться устойчивой и стабильной.

Первый вариант — это хорошо известный всем нам мир — мир, в котором мы всё еще живем, ощущая масштаб себя как свою непосредственную историю, до боли известное прошлое, поскольку сами же его и нажили.

Второй вариант — тоже неплохо нам известное, но известное как яркие сказки в антологии Мифа, которые были до нашей истории, до нового летоисчисления, до древней античности — периода истории человечества, который мы называем космоцентризмом. Но вот проблема: проведя де-онтологизацию Христо-/антропо-центричного мира, мы открыли ящик Пандоры — мы открыли дверь в реальность космоцентризма, где каждый может быть/стать центром этого мира, актуализируя, усиливая, наращивая свою мощь, подавляя и подчиняя себе все, что находится в сфере интереса ради усиления своей мощи.

Пугает ли такой миропорядок? Безусловно.

Имеем ли мы опыт бытования в таком мире? В принципе да: можно вспомнить хотя бы стремления отдельных стран взять на себя роль сверхдержавы, дискуссии о би-/моно-/мульти-полярном мире и центрах силы/мощи… Но мы также помним и тот уровень напряжения, возникающий как реакция на подобную политику.

Если мы посмотрим на готовящийся Всеправославный Собор именно с этого угла зрения, остановится очевидным, что это событие, которое практически невозможно оценить сегодня (вероятно, тем и объясняются очень скудные комментарии).

Если же попытаться определить, что происходит именно в части «а что за весы перед нами», как может быть оформлен «вектор» религиозного фактора в истории мира — мира в новом миропорядке, — здесь нужно отметить минимум 2 плоскости:

— институциональные возможности системы и ее роль/значимость для нового миропорядка;

— политико-идеологические (сущностные) возможности системы.

Итак, первое — институциональные возможности «христианского мира» выглядят вполне респектабельно. Римо-католическая Церковь имеет жесткую централизацию и, как следствие, хороший потенциал для консолидации, эффективную управляемость; представлена как суверен в ООН. Начиная с 1986 г., Ватикан проводит ежегодные межрелигиозные встречи в Ассизи. Протестантские церкви (деноминации) имеют наиболее динамичные миссии, устойчивый прирост численности последователей, активно разрабатываемое богословие. Православная традиция привержена принципу плюралистического монизма — Поместные Церкви исторически последовательно обеспечивают догматическое и евхаристическое единство и столь же жесткую суверенизацию (территория канонической ответственности) без институционального закрепления, что делает незыблемыми процедуры демократического централизма, повышает уязвимость от государственной власти национальных государств, вплоть до поражения в гражданских правах, и ограничивает доступ в международные надгосударственные организации. Как видим, ресурсы в целом очень солидные, но по отдельности они крайне ограничены, чтобы отвечать новым вызовам трансформации миропорядка, не говоря о роли и месте в условиях грядущего миропорядка.

Вместе с тем, в последние десятилетия наблюдается возрастающая активность Церквей как акторов не только на региональном, но и международном уровнях: по инициативе России, Индии и Греции в 2003 г. создан Мировой общественный форум «Диалог цивилизаций», в Астане с 2003 г. проводятся Международные съезды представителей мировых и традиционных религий, действуют площадки — Всемирный саммит религиозных лидеров (Москва, 2006; Баку, 2010), Европейский совет религиозных лидеров (в 2011 г. проходил в Москве). В 2005 г. по инициативе Генерального секретаря ООН учрежден «Альянс цивилизаций»; Россия выступила с международной инициативой создания международной Группы религиозных лидеров высокого уровня и Консультативного совета по делам религий при ООН; в 2009 г. Патриарх Московский и всея Руси Кирилл также выдвинул инициативу создать консультативную группу по межрелигиозному диалогу при ЮНЕСКО (была образована 22 июля на первом заседании Группы религиозных лидеров высокого уровня).

Так, интерес государств к поддержанию и развитию, безусловно, с учетом национальных политических систем и традиций, отношений с религиозными организациями очевиден. Например, в 2013 г. при Госдепартаменте США было создано специальное «Управление инициатив религиозных сообществ» (Office of Faith-Based Community Initiatives), которое отвечает за взаимодействие внешнеполитического ведомства с религиозными организациями в зарубежных странах; в России система государственно-религиозных отношений принципиально не регламентирована и находится в условиях естественного саморазвития (существует лишь один закон «О свободе совести и религиозных объединениях», хотя сфера регулирования и уровень прав вполне соответствуют уровню Кодекса), что нашло выражение в уровне институционализации — созданы Межрелигиозный Совет России (1998) и Межрелигиозный Совет СНГ (2004), Совет по взаимодействию с религиозными объединениями при Президенте Российской Федерации и организованная в рамках Совета Комиссия по вопросам гармонизации межнациональных и межрелигиозных отношений, Комиссия по вопросам религиозных объединений при Правительстве Российской Федерации, Объединенная комиссия по национальной политике и взаимоотношениям государства и религиозных объединений при Совете Федерации, Комитет по делам общественных объединений и религиозных организаций в составе Государственной Думы Российской Федерации; кроме этого — консультативные структуры, куда входят местные религиозные лидеры, существуют и при большинстве губернаторов и глав администраций субъектов Российской Федерации.

Таким образом, очевидно, что данный Всеправославный Собор есть закономерная реакция иерархии Поместных Церквей отвечать вызовам времени — заявить об уровне своей готовности участвовать в процессах глобального уровня с учетом качественных особенностей [уникальности] своей системы, а также стать, в определенном смысле, инструментом политического давления при прогнозе развития систем глобального уровня. Это подтверждает и повестка дня Собора — из более чем 100 актуальных вопросов, определенных еще в 1961 г., на этот первый, стратегический этап, оставлено лишь несколько — о постах, о браке, о способах провозглашения автономии православных Церквей, о церковной миссии в современном мире и об отношениях Православной Церкви с остальным христианским миром. Как видим, структура этих проблем говорит о себе сама — что называется, комментарии излишни; в качестве примера остается вспомнить и привести аналогию — знаменитые Хельсинкские соглашения 1975 г. по безопасности и сотрудничеству в Европе и его «3 корзины»…

Воспользуются ли этим событием — Собором — в «большой игре», прочтут ли сигналы Поместных Церквей-соборян игроки на мировом и региональных уровнях? Уверен — да: ведь недаром некоторые авторитетные наши коллеги, кто уже дал, в том числе с нотками обеспокоенности, комментарии, сделали ряд увязок — указали на зависимость, например, Фанара от США, не-ромейских Поместных Церквей от Русской; правда, на этом фоне еще не звучал «Виндзорский след» на Афоне — «Общество друзей святой горы Афон» [1]. Так что любой из исходов — откроется ли, будет ли отложен этот Собор — не имеет принципиального значения. Теперь главное — смогут ли Поместные Церкви и православие в целом остаться в «большой игре» — сочтут ли для себя полезным иметь суверенитет де-юре и как это решение будет обеспечиваться, если Церкви (или ойкумена) скажут «да». Похоже, большие игроки, в логике той «открытой двери», о которой мы сказали выше, ждут самоопределения Ойкумены — тенденции сейчас, в логике «игры», куда более важны, нежели ожидаемый 16 июня формат Собора.

Второе — политико-идеологические (сущностные) возможности ортодоксии в рамках «христианского мира» выглядят несколько похуже, учитывая особенности воспроизводства орто-доксии и орто-праксии в рамках национальных картин мира и специфику их бытования — зависимость от бытующих в национальных государствах политических строе и режиме, политико-правовых традиций, о чем также говорилось выше.

В сложности и специфичности ситуации никто не сомневается, а потому важным оказывается именно идеологический посыл — «что» и «ради чего». Уверен, каждый из Предстоятелей Поместных Церквей такой сигнал дал (к сожалению, у меня нет обзора основных их тезисов; надеюсь, со временем они будут), как это сделал и Святейший Патриарх Кирилл. Напомню, впервые 20 марта, в Неделю первую Великого поста — Торжества Православия, он сказал «…о глобальной ереси человекопоклонничества, нового идолопоклонства, исторгающего Бога из человеческой жизни», чем вызвал шквал острой критики в свой адрес. «…Ничего подобного в глобальном масштабе никогда не было. Именно на преодоление этой ереси современности, последствия которой могут иметь апокалиптические события, Церковь должна направлять силу своей защиты, своего слова, своей мысли. Мы должны защищать православие», — сказал Патриарх.

Последовательное развитие эта тема получила 12 июня, в день памяти святых отцов I Вселенского Собора, когда Первосвятитель Русской Церкви сказал: «Мы знаем, что в результате сложного исторического процесса, сопровождавшегося многими потрясениями, войнами, революциями, в XVI в. появилась идея, что человек спасает самого себя и от человека зависит, что происходит в мире. Человек — мера вещей, он определяет, что добро и что зло. И мы знаем, как эта ересь, возникшая в сложные века Нового времени, сегодня распространилась по всему миру, вытесняя веру в Бога. Вера в Бога заменяется верой в могущество человека… Если бы ересь Ария не была разрушена в IV в., то у нас не было бы святоотеческого периода, не было бы всего того, что привело к великим постановлениям семи Вселенских Соборов, не было бы механизма преодоления еретических воззрений и вряд ли бы дошла до нашего сложного XXI в. христианская вера. И уж точно 12 июня 2016 г. мы бы не освятили храм Благовещения Пресвятой Богородицы в этом городе [Йошкар-Оле], на этой земле, которая явила силу веры, несмотря на годы гонений и попыток искоренить ее из человеческих душ…»
 
Трудно что-то еще добавить к этим словам. Два года назад в интервью «“Раскол” о расколе» я сказал, что оценить роль и значение этого святителя Русской Церкви можно будет лишь много десятилетий спустя; похоже, я ошибся. Думаю, если даже ничего более не выпадет на долю Святейшего Кирилла, именно одним этим свидетельством о принципе, силе и роли Христо-экклесио-центризма в истории и своим стремлением провести его в XXI в., он уже войдет в историю Церкви.
 
Очевидно, что такая задача требует не просто воззваний и политико-идеологических спекуляций — она может быть обеспечена масштабным деланием на всех без исключения уровнях бытия общества. На недавно прошедших в РАНХиГС (в Москве и Орле) религиоведческо-теологических и этнополитических симпозиумах мы как раз и отмечали, что если Россия себя все еще ощущает как цивилизационное пространство, видит свою цивилизационную роль и миссию, она должна включиться в такого же уровня работу. И, похоже, таким глобальным, цивилизационной значимости для нее проектом может оказаться научно-издательский проект «Патрология Россика» — создание на русском и национальных языках населяющих ее народов антологии религиозно-философской мысли. Реализация такого уровня проекта, как показывает в том числе и европейский опыт, неминуемо приведет к переосмыслению не только оснований мира и себя в этом мире, но и обновлению гипер-текста самой культуры.
 
Таким образом, очевидно, что данный Всеправославный Собор есть хороший повод провести ревизию не только наследия, которое оказалось актуализированным на рубеже веков, но и задуматься о ресурсах, какими Церковь и на каком уровне будет участвовать в воспроизводстве национальных картин мира с учетом качественных особенностей [уникальности] своей системы.


[1] См.: http://www.athosfriends.org/


Об авторе: Вильям Владимирович Шмидт — доктор философских наук, профессор Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации.

 

Наверх ↑